«Пою Богу моему, дондеже есмь»
Господь много раз сподобил меня держать перед старцем книгу с молитвами во время совершения им Божественной Литургии. Видно было, насколько живо отец Авель молился Богу, разговаривая с Ним непосредственно, как это, наверное, в свое время делали пророки, апостолы и святые. Этой же живостью отличались и его проповеди, произносимые на совершенно простом, крестьянском языке и при этом необычайно красноречивые (батюшка вообще был прекрасным рассказчиком). Когда он рассказывал о каком-либо событии из Евангелия или из жизни Матери Божией, Которую он особенно трепетно любил и с благоговением почитал, то возникало сильное ощущение того, что ты слышишь эту историю от самого очевидца описываемых событий. Было понятно, что эта живость – следствие его духовного опыта, которым он мистически приблизился к описываемым евангельским сюжетам и святым угодникам Божиим.
Архимандрит Авель необычайно любил богослужение, и, пожалуй, единственное, за что он строго взыскивал со всех, невзирая на лица и звания, – это неблагоговейное отношение к службе. Будучи, на мой взгляд, весьма мягким духовником и игуменом, он мог довольно строго одернуть того, кто отвлекается во время службы, разговаривает или, небрежно совершая богослужение, делает ошибки. Зная многие стихиры и тропари наизусть, хотя некоторые из них читаются и поются раз в год, батюшка мог даже через весь храм поправить уставщика – выйти из своей стасидии на амвон и громко, с возмущением, спросить, обратившись в сторону клироса: «Вы что там поете?!»
Однажды монах по ошибке начал монотонно и негромко произносить перед шестопсалмием обычные слова: «Слава в вышних Богу», хотя были дни Пасхи и следовало трижды читать «Христос воскресе». Немощный отец Авель быстро вышел из алтаря на амвон и громко сказал: «Сейчас нужно читать “Христос воскресе!”», – на что многочисленные богомольцы, не слишком разбирающиеся в уставе и посчитавшие, что это батюшка их приветствует, громогласно ответили: «Воистину воскресе!».
Память у батюшки была феноменальная. Впрочем, это было не просто свойство памяти, а скорее последствие той духовной собранности, того целомудрия, то есть способности «цельно мудрствовать», которая была присуща старцу, сумевшему собрать воедино при помощи благодати Божией человеческое естество, расколотое грехом. Эта особая его собранность была заметна, когда он молился (несколько раз я это чувствовал, когда ехал рядом с ним, безмолвно молящимся, в машине) или отвечал на вопросы паломников и духовных чад.
Также это часто проявлялось по отношению к особенностям совершения службы. Нередко можно было увидеть такую картину: он, 78-летний старец, прослуживший в священном сане более 50 лет, спрашивает у молодого иеромонаха, какие особенности богослужебного устава были на сегодняшний праздник в прошлом году, а последний не может ничего вспомнить… Многие братия, имевшие священный сан или подвизавшиеся на клиросе, вели дневник, в котором отмечали различные небольшие, но важные, по мнению их игумена, нюансы совершения служб.
